Впервые опубликовано на портале «Русская Истина» (05.06.2025)
Похоже, любовь умерла, и этого никто не заметил. Нет, массовая культура продолжает исправно штамповать образцы неземных страстей. Вот только верится им не больше, чем Деду Морозу, который похож на папу, минуту назад ушедшего за хлебом.
Самое главное – любовь ушла из любви. Сиречь, из романтических отношений. Всё чаще можно слышать: «Мои потребности не удовлетворены»; «Я не получил от этого брака того, что хотел» и т.п. В этих словах нет ни намёка на стихийность, спонтанность, иррационализм («Безумству храбрых поём мы славу»). Отношения полов покинула бескорыстность.
В книге «Положение дел»[1] (2017) психолог Эстер Перель предлагает говорить о романтическом консюмеризме. Подобно лавкрафтианскому чудовищу, капитализм опутывает все сферы общественной жизни, и любовь – не исключение. Проваливаясь в плоскость товарно-денежных отношений, романтика становится ещё одним пространством приобретения выгод. Культура перепотребления учит не останавливаться и идти дальше, меняя партнёра за партнёром в поиске бóльших удобств, удовольствий и возможностей. Кант со своим императивом относиться к человеку как к цели здесь и рядом не лежал. Мы становимся друг для друга средством, каждый из нас унасекомливается до объекта бесконечного перебора. Одновременно с этим беднеет характер душевных уз: они становятся плоскими как одноразовый стаканчик, теряют в интенсивности и глубине чувств.
Всё это не может не сказываться на демографии. Даже оформляющие отношения пары часто не спешат с рождением детей. Биологический долг откладывается на потом в угоду «карьерного роста», «саморазвития» и т.п. (В кавычках, потому что и эти цели подчас декларативны и служат прикрытием инфантилизма.) Исходное предназначение семьи забыто. Однако не меньше распространена и другая картина: пробуждение, работа, возвращение домой, просмотр телесериала под еду из доставки, сон, цикл повторяется. Типичный день синглтона – человека, предпочитающего семейной жизни одиночество.
Быть с Другим – всегда труд, крушение ожиданий, выход из зоны комфорта. Легче быть с собой: лучше контролируешь события, выстраиваешь свою жизнь продуктивнее. В конце концов, скажут некоторые, это прогрессивно. Беличье колесо достигаторства затягивает, усыпляет бдительность, но, когда сойдёт пена дней, вдруг окажется, что на берегу ничего нет. Жизнь прожита зря.
Мне тридцать один, и я понимаю, что модели социального поведения, актуальные во времена молодости моих родителей, больше не работают. Тогда люди жили в одинаковых домах с одинаковой мебелью, росли на одних и тех же книжках. Словом, находились в равных условиях и разделяли общие ценности. Женились обычно рано, у обоих за плечами ничего не было, и супруги наживали имущество сообща, действовали как команда. К тому же шло на встречу социалистическое государство, выдававшее молодым семьям квартиры. (В эпоху ипотек и необоснованно дорогого жилья эта практика кажется фантастической.)
Теперь всё по-другому. Хочешь семью? – Имей собственный угол и высокооплачиваемую работу. Нет ни того, ни другого? – Adieu. (У академика Сергея Аверинцева, приведшего будущую жену в коммуналку с мамой, и музыканта Егора Летова, прожившего до сорока лет в квартире отца, не было бы шансов на современном рынке романтических отношений.) И женщина не виновата, что мыслит так прагматично: такой её делает общество. (Впрочем, русской женщине ещё предстоит сделать судьбоносный выбор: либо патриархат, когда мужчина в одиночку обеспечивает семейство, либо эмансипе, когда работающая наравне с мужчиной женщина вправе диктовать свои условия. Усидеть на двух стульях не получится.)
В Америке реакцией на коммодификацию[2] романтики стало движение инцелов[3]. Они правы, когда говорят, что в капиталистическом обществе женщина саму себя низводит до сдаваемого в аренду средства производства. В то же время их алчуще-страдальческий пафос смешон. Инцелы наивно полагают, что барышни обязаны отдаваться по первому запросу, – история доказала глупость идеи обобществления женщин, – и не замечают, что в порабощённом кэшем мире проституированы буквально все. Мужчины продают себя другим, более состоятельным мужчинам, и зачастую предметом купли-продажи выступают совесть и убеждения. Капитализм, соблазняя сладкими речами о свободах, приглашает человека к столу, на котором главным блюдом оказывается сам человек.
Запретили ЛГБТ[4], феминизм, чайлдфри – прекрасно: этим идеологиям, заносящим пяту на установленный Богом миропорядок, не место на нашей земле. Но этого недостаточно. Отличительная черта русского народа – сердечность, неравнодушие, обострённое чувство справедливости. Вспомним Нила Сорского; вспомним народовольцев; вспомним большевиков, доказавших, что государство, построенное на социалистических идеалах, возможно.
Нужны шаги в двух направлениях.
Во-первых, мы должны уже наконец-таки развенчать культ мамоны. «Сила в деньгах», «Кто богаче, тот и прав» – не наша логика, нам её навязали, и мы должны забыть её так же, как уже стряхнули с себя очевидный сор.
Во-вторых, мы должны заглянуть в ум народа – не просто сделать что-то «для галочки», но в самом деле понять, чем он живёт, чем дышит, и, проникнувшись жалостью, спасти тех, кто ещё не обречён («имеющий уши да слышит»).
Говоря совсем просто, мы должны снова научить наших людей любить.
[1] Perel E. The State of Affairs: Rethinking Infidelity. NY: Harper, 2017: P. 37–38.
[2] От англ. commodity – «товар, произведенный для реализации». Превращение тех или иных благ в товар.
[3] От англ. involuntary celibates — «невольно воздерживающиеся».
[4] Организация, запрещённая на территории РФ.